Иной Город

Этология одного Города.

Субъект порожден множеством причин, но феноменологически я создан в тот момент, когда обманут.

Previous Entry Share Next Entry
Отчёт "Высотного Надзора". Хронология глазами Секацкого.
Иной Город
sekatskij
Предыгровое:

Основная игра Секацкого была до игры: полушутливые переговоры с Инной Марковой о работе аналитиком в Ночном Дозоре, перепалка с Чойсом, куча публицистических статей, сопутствующий им флуд, договоры и меморандумы, а главное – группа «Высотный Надзор» (Иное Общественное Объединение, то есть зарегистрированная секта), в которую входили всего двое Иных: старый и почтенный оборотень Иеремия Офелин и сам Секацкий, пятидесятилетний и – следовательно – молодой и глупый. Ни Марта Коротковская, ни Игорь Совин, ни Марианна Синаева в «Высотном Надзоре» не состояли: Секацкий опасался, что группу или быстро скомпрометируют, или моментально запретят.

Тактика была простая:
1) Найти аргументы о том, что Башня опасна и/или не нужна, и переслать их в Прагу через Марту Коротковскую (ежу понятно, что остановить строительство официально могут только из Праги, через голову Москвы).
2) Если таких аргументов не появится, найти имена четверых строителей Башни и предать их огласке через прессу в надежде на то, что волна народного гнева заставит их бросить работу и бежать из Города, а без строителей строить нельзя.
3) Если волна народного гнева не поднимется, вывести строителей из игры одного за другим любыми легальными способами (убийство их предлагалось, но было сразу же отвергнуто за нецелесообразностью).
4) Если и весомых доказательств не будет, и имён строителей узнать не получится, - изобрести максимально правдоподобную теорию о том, почему Башня опасна (теория Иного Города, так и не развоплощённого до конца, была одной из трёх равноправных).
5) Если и в три теории не поверят, блефовать, создав видимость того, что сам Секацкий с его слабеньким четвёртым уровнем сможет разрушить Башню в одиночку. Блефовать тоже максимально правдиво (про «сыворотку правды» Секацкий не забывал ни на миг).

Три теории – это 1. «Теория Живого Города» Секацкого… тьфу, разумеется – «Теория Иного Города», преступно инициированного во Тьму в 1965 году, дважды развоплощённого (где раз, там и два) но всё равно ещё живого и желающего жить; 2. «Теория равновесия через подавление» Офелина, по которой при строительстве на Охте использован случайный эффект Нясингууллы, причиняющий боль пропорционально силе Иных, и 3. «Теория Эксперимента» пани Марты Коротковской, по которой «светлые сами не знают, что строят; но если построят и не рванёт – то понастроят по всему миру, а если рванёт – то ваш жалкий Петербург никому не жалко». Каждый из сообщников искренне верил в свою теорию, а остальные – лишь допускал, но излагал (при необходимости) со ссылкой на того сообщника, который в эту теорию верил полностью.

С блефом Секацкому повезло: с 1987 года он работал в Дневном Дозоре аналитиком-рекрутёром, отвечавшим за поиск и инициацию новых тёмных Иных. Так он инициировал Совина (Кого ещё? Будет же следующая игра… Нет желающих? Я так и знал!). В 1998 году Секацкий получил втык за тёмных Иных, которых он проморгал. После четвёртого втыка до начальства дошло, что виноват не Секацкий, а само явление, но факт остался фактом: Секацкий первым узнал о появлении Чёрных и до конца оставался в курсе операции).

Чёрных дозорные боялись дико, и светлые, и тёмные. На Москву не надеялись. На свои силы – тем более. Страшно было то, что сейчас чёрный – Иной с тёмной аурой, способный на магическое воздействие, а через пять минут – обычный человек с человеческой аурой или аурой неинициированного Иного, и попробуй его найди. Психологически страшно, когда чёрным может оказаться КАЖДЫЙ прохожий. Именно эта паранойя обоих дозоров и послужила причиной издания в 1999 году книги Секацкого «Соблазн и воля» с отдельным трактатом 1985 года «Моги и их могущества».

Раннее графоманство Секацкого перекроили в соответствии с задачей, поставленной Дневным Дозором и одобренной (с диким скрипом, но – строчка за строчкой) Ночным Дозором: привить чёрным этику Иных, не надеясь вступить с ними в личный контакт и ознакомить их с Договором (или скроются, или по стенке размажут!) Дух Договора (добровольное самоограничение) Секацкий парадоксально вложил в проповедь саморазвития. Теория органично объясняла как тёмные практики («волейболь», «заморочки», «ката», «белый танец»), так и светлые («чары», «ночная почта», «санкция», «везение»). Но каждая из практик была «игрушечная», с подвохом: «волейболь» учил сбрасывать агрессию, но не убивать; а «ката», разрекламированная как высшее проявление могущества, отвлекала внимание от «убийства-как-демонстрации-силы», перенося акцент на «разрушение-неживого-как-демонстрацию-силы).

После 1999 года Секацкий давал объяснения по «Могам и их могуществам» в Инквизиции – и вышел с очистительным листом. Оправдали его безоговорочно, но – только потому, что каждая глава трактата была завизирована и шефом тёмных, и шефом светлых дозорных. Изымать книгу из печати в 2000 году не потрудились.

Все описанные практики были обкатаны аналитиками Дневного Дозора (чтобы чёрные поверили в правдивость книги-«самоучителя», заклинания должны были получаться!), так что кату действительно танцевали. Сам Секацкий тоже её танцевал, но из рук вон плохо: хорошего танцора нужно учить с детства. Впрочем, и у хороших Иных танцоров ката получалась не всегда, а иногда могла закончиться и смертельным исходом для танцора. Впрочем, гибели чёрных в процессе катапраксии оба дозора только обрадовались бы.

Да, танец мог «расчистить площадку»: второй раз танцевать там, где все микрокатастрофы уже произошли, было бесполезно. Да, танец действительно иногда действовал. Да, Секацкий действительно учился, учил и умел его танцевать. Да, иной слабого уровня теоретически мог станцевать разрушения первого-второго уровня, если бы ему очень повезло. Всё это было правдой.

Блеф был в том, что НИКТО не мог танцевать кату, кроме самого С. Е. Катского. Всех чёрных лишили силы. Аналитиков, танцевавших её, в городе не осталось. Игорю Совину Секацкий учиться запретил, чтобы у того было твёрдое алиби. Себе Секацкий сломал ногу, чтобы 1) не иметь возможности танцевать, 2) иметь возможность в любой момент залечить ногу и станцевать, 3) если танцевать не придётся, предъявить незалеченную ногу как уже своё алиби, 4) объяснять наиболее радикальным противникам небоскрёба, почему он не станцевал кату до сих пор.

Последнее. Секацкий уволился из Дневного Дозора по собственному желанию в тот день, когда аналитический отдел возглавила Дина Фихте. Это было 1 апреля 2009 года. Все приписали увольнение Секацкого его личной неприязни к Дине Фихте. Они… почти не ошиблись. О том, что Секацкий каждый день дарит розы Дине Фихте, знала только она, Совин и Офелин. Когда Секацкий впервые всерьёз испугался за Город, он попытался выманить Фихте в Ниццу, якобы уступив ей свою путёвку, которая всё равно пропадает, раз он, Секацкий, сломал ногу. Фихте гордо отказалась.

Итак, начало:

25 МАРТА
Секацкий и Офелин расписывают окрестные дворы на Охте лозунгами, призывающими свернуть строительство. Обычные лозунги пишут просто так, лозунги с фамилиями Иных – на первом слое сумрака (пару раз и - и на втором): Секацкий чтит Договор и соблюдает секретность.
Офелин остаётся наблюдать за строительством, сидя на скамейке («перед Князь-Владимирским собором» – зачеркнуть, правильно – «на набережной у моста Петра Великого», ага!)
Секацкий встречается с Марианной Синаевой, знакомой ему по переписке, и рассказывает ей о нравах питерских Дозоров, в основном – Ночного Дозора?
(«Светлых в Городе мало; треть всех Иных. Дозоры комплектовать некем, светлые неохотно идут туда. Конкуренции нет. Почему Громова не сняли после смерти Липановой и Роева? Его было некем заменить! Почему Динэру Самойлову не сняли после истории с её сыном, некромантом Цветковым? Её было некем заменить! Почему сняли Миронова, главу Дневного Дозора? Миронов написал наверх о том, что позволяют себе светлые. Их не сняли, поскольку их заменить некем, а сняли… самого Миронова! В оперативники Ночного Дозора брали тёмных из под Пскова, а в аналитики даже меня звали. В общем, сейчас Вы сами всё увидите!»)
Марианна заходит в Ночной Дозор первой, чтобы не скомпрометировать себя знакомством с Секацким. Секацкий дожидается Совина, чтобы его-то как раз скомпрометировать, но тут же Совина отсылает: у Марианны аллергия на сумрак, и Секацкий боится, что она не вполне представляет, куда она приехала. Совин охраняет Марианну весь первый день, а Секацкий излагает Марковой свои соображения про кату, её опасность и «танец-разминирование».
У Секацкого есть слабая надежда, что в подлинность танца поверят (если удосужатся хоть раз погадать про эффект каты), в эффект разминирования поверят (погадают или прочитают книгу), а вот самого его на милю к площадке не подпустят. Тогда кату придётся танцевать или Склярову, или кому-то из трёх его строителей. Поскольку учиться Сколярову придётся по книжке и впопыхах, шанс, что Скляров покалечится до нетрудоспособности, - процентов семьдесят (такой же шанс был бы и у Совина, да и у Секацкого - не более 50%).
Инна Маркова Секацкому верит, позволяет полтора часа греть уши в Дневном Дозоре, - а потом стирает память о последних 20 минутах нежным прикосновением ко лбу (и то только тогда, когда сама проговаривается при Секацком и своих аналитиках про второй уровень Шульца).
Секацкий обсуждает Булгакова с Ольгой Соловьёвой, племянницей двух тёмных, известных ему по Дневному Дозору. Спорят, какой Дозор проводил операцию группы Воланда; Секацкий доказывает, что это были светлые. Подозрения Секацкого, что Соловьёва – одна из строителей, развеиваются.
При Секацком отряд светлых ждёт Никольского и выдвигается к Башне.
Секацкий дожидается Громова, предъявляет ему бумагу от Мышкина («Просим допустить Секацкого на площадку наблюдателем») и просит Инну Маркову на досуге ввести Громова в курс дела. Громов отвечает учтиво, обещает дело рассмотреть, кладёт бумагу под сукно и, разумеется, не даёт ей хода. На это Секацкий и не надеется. Ему нужно, чтобы светлые поняли, что он, Секацкий, якобы рвётся на площадку танцевать.
Секацкого выдворяют. На прощание светлые светски хамят Секацкому: Соловьёва (?) прячет его ботинок («Зачем второй ботинок хромому?», а Лисицын (?) уничижительно отзывается о Городе («Город ваш, Петербург, так себе, и рыба в нём – дрянная!»). Знает, собака, как пронять Секацкого.
Звонят Совин и Марианна: в Библиотеке протекла крыша, книги эвакуируют, читателей не принимают. Это – самый серьёзный удар, который Секацкий получает в этот день: он так надеялся заполучить перечень Иных-строителей (тысячи их!!! – но Секацкий рад и этому) и сличить их список со списком светлых Иных Санкт-Петербурга!
Иеремия дежурит около Башни, отслеживая перемещения светлых и их «суету вокруг дивана». Сообщает Секацкому о светлых сектантах; Секацкий решает раздуть из этого программу-сенсацию: «Даже светлые приезжают из других городов, чтобы помешать строительству небоскрёба!».
Когда из-за силы светлого ритуала (?) связь с Иеремией пропадает, Коротковская и Секацкий решают, что второй, не-задержанный светлый, Иеремию похитил. Коротковская тратит своё гадание на вопрос «Где Иеремия???» Капитан Очевидность отвечает: «Около Башни!» Секацкий решает при случае, когда пани Марта Коротковская начнёт очередной раз изображать из себя стерву, рассказать Иеремии, как она потратила гадание на беспокойство о нём.
Тем же вечером Секацкий встречается с Геллой. Гелла приходит замаскированной: с той аурой, которая была у неё до поступления в инквизицию. Секацкий сразу понимает, с кем именно он говорит, и излагает новости. Гелла каждую новость дополняет. Секацкий убеждается в том, что попал по адресу. Они излагает всё, что знает он сам, и завершает речь тирадой: «А потом сообщаем всё это инквизитору Шнееману, другу детства Иеремии Офелина, и тогда инквизиторы замораживают строительство!» Гелла с горечью говорит: «Александр Куприянович, Инквизиция всё знает – но НИЧЕГО не имеет права делать!»
После этой фразы Секацкий рассказывает Гелле всё, что знает: что построил сам умозрительно, что нюхал и сообщил Иеремия, что сообщила Марта (кроме её имени; «некая ведьма, которой я верю»).
Гелла показывает Секацкому Шумовку, тот обещает познакомит Геллу с Мартой Коротковской, чтобы та погадала о предназначении артефакта.
Гелла рассказывает Секацкому о неком родовом проклятии одного из древних родов, про который просит посмотреть книги в библиотеке. Поскольку Гелла чуть раньше обмолвилась, что она происходит из рода Юсуповых, Секацкий догадывается, что речь идёт о Дине Юсуповой, озвучивает догадку и получает подтверждение.
Секацкий рассказывает Гелле про кату всё как есть: найдя живого инквизитора, Секацкий решил самый главный для себя вопрос, вопрос алиби. Гелла припоминает (?), что помнит разбирательство по поводу чёрных и книги Секацкого.
Собственно, линия Геллы – это линия безграничного доверия маленького человека к большому человеку, утраченного лишь потому, что у больших людей нет времени на ответы маленьким и не хватает нервов быть учтивыми с ними всегда. Но до последних часов последнего дня Секацкий (в отличие от пани Марты) в Гелле не сомневался.
Вечером Секацкий пишет прочувствованную статью, в которой (между делом, с кучей хвалебных эпитетов) – предаёт огласке имена мерзавцев-строителей в расчёте на широкий общественный резонанс. После этого Секацкий начинает бояться за себя (особенно –
за свою слабую волю).

26 МАРТА
«МАРТА» - это и значит Марта! Первое появление на арене самого сильного бойца «Высотного Надзора». Появляется она с зельем Отражения в руках, которым поит Секацкого, опоздавшего на встречу на два часа.
Пани Марта распекает Секацкого за то, что тот надеется на свою теорию, свои статьи и свою пропаганду: «Ваши статьи никто не читает, и ни единое Ваше слово, пан Секацкий, не принимают всерьёз. Вы – шут и посмешище, сражающееся с ветряными башнями».
Секацкий делится с группой своими картами структуры Ночного Дозора; к этому моменту почти все роли в нём прояснены.
Сообщники решают 1) послать Совина в библиотеку, копать компромат против Башни, 2) всем остальным прикрывать Совина, изображая любую бурную и устрашающую деятельность, но не нарушая закона, 3) готовить второй вариант: личное устранение четырёх Иных, без которых Башню строить не могут: Склярова, Белову, Мялка и (в последнюю очередь) Мирославу Воробьёву.
Склярова не достать: по данным Марты, он в Нижнем Новгороде, поскольку в Петербурге появляться не решается.
Мялка не достать: никто не знает его в лицо, никто не знает ни его знакомых, ни знакомых его знакомых: он прибалт, и связями в Городе обрасти не успел.
Воробьёву ликвидировать бесполезно: во-первых, она сама кого угодно ликвидирует (3 уровень), во-вторых, охранять Башню может кто угодно (двое любых бойцов Мирославу заменят), а вот строить – не всякий.
Белову Секацкий попытался переубедить лично (чтобы выиграть время, пока в Библиотеке не починят крышу и не ликвидируют протечку, ага!). Для того, чтобы заполучить телефон Беловой, Секацкий готов отдать вторую ногу.
На Невском пляшут розовые слоны – оборотни, хотя сообщники почти ничего не пили. Возможно, у Секацкого глюки и отходняк от Зелья Отражения: маги их плохо переносят. Впрочем, через день от такого же зелья, сваренного Марианной, стало ГОРАЗДО хуже.
Марта отправляется на встречу с Геллой – гадать о Шумовке, Совин – в Библиотеку, чтобы не терять ни минуты, Офелин – в Дневной Дозор, собирать у общественности подписи против Башни, Секацкий – «на секунду-забежать-в-Дневной-Дозор-подарить-розы-Фихте», а потом – в Библиотеку к Совину.
В метро разыгрывается одна из самых комических сцен: Секацкому звонит «заведующая бумажками в ночном Дозоре» Динэра Самойлова и просит его, Секацкого, забрать «разрешение на проведение танца каты на стройплощадке Башни», обещая прислать к Секацкому (а не к Совину, который просил разрешения!) в любую точку города курьера с бумагой. Вскоре звонит и сама «девочка на побегушках»: Мирослава Воробьёва. Союзники, только что узнавшие о распределении ролей в Ночном Дозоре, покатываются со смеху. Третьей звонит Иномаркова и нежным голосом осведомляется, всё ли у Секацкого в порядке и где ему удобно будет получить разрешение на профилактический танец около Башни. (С этого момента она уже не Инна Маркова, а Иномаркова: Секацкий больше не верит ей ни на грош, хотя продолжает и симпатизировать ей, и переживать за неё, и бояться её больше, чем всех остальных светлых вместе взятых).
Пани Марта публично признаёт, что недооценивала Секацкого. Ничто так не поднимает авторитет, как попытка ареста. Этот момент – звёздный час Секацкого.
Узнав, что «а это не мне разрешение на танец нужно, это Совину», светлые отправляют охотиться на Совина… кого? Алису Белову (она сильнее Совина, но слабее Марианны)!!! Это явно не день Ночного Дозора.
Бумага – это, конечно, очень хорошо (разрешение танца с такими свойствами - это письменное доказательство халатности Ночного Дозора при строительстве Башни, вполне себе аргумент для Праги), но бумага подождёт! Гораздо важнее сейчас – Библиотека с подлинными данными и – занятие для Алисы Беловой. Любое, если оно не связано со строительством.
Секацкий информирует об инциденте Мышкина и Геллу. Мышкин Секацкого принять отказывается: в Дозор идёт очень крупная делегация от светлых. Сообщники буквально наступают этой группе на пятки, но группа их не замечает.
Сообщники тянут время: Марта должна гадать Гелле про Шумовку, офис Мышкина полон светлыми, Секацкий звонит разным светлым и переносит время и место встречи с очень хорошей скоростью. Совин сообщает, что его преследует Белова; пересылает Секацкому её телефон.
Секацкий продолжает блеф (опасаясь, – поскольку дурак! – что Белова с опергруппой арестует Совина под дверью не всегда открывающейся Библиотеки), звонит Беловой и пытается убедить её 1) в том, что она одна может саботировать опасное для всех строительство, 2) в том, что он её убивать не собирается, хотя и может, 3) в том, что он не может сказать ей всю правду, и она должна по намёкам и полунамёкам восстановить то, что Секацкий говорить не может. Блеф удаётся: Белова решает, что на Секацкого наложена печать, и принимает часть его слов на веру. Слова «Печать» Секацкий не произносит, но анонимная реклама в Иной Правде «Калмыку мешает печать» убеждает Секацкого, что светлые решили именно так. (Рекламу давал не Секацкий, и было это через сутки. Знал бы, кто!).
Алиса Белова видит разговор Совина и Картмана-младшего (и, вероятно, начинает планировать нападение на Картмана, подозревая в нём ещё одного потенциального танцора; если это и не правда – другой версии, зачем Мирославе Воробьёвой руками Ольги Демидовой потребовалось гипнотизировать Картмана, у Секацкого не было. Как было на самом деле?).
Ольга Демидова пишет в Сети в открытом доступе анонимные призывы к Совину о помощи; понять их (по её мнению) может только сам Совин, но Совин в библиотеке; он не успевает прочитать послания.
Совин сообщает, что Секацкого объявили в розыск оба Дозора, но время выиграно: Марта наконец встречается с Геллой и гадает про Шумовку (правда, в ответ получает много шума из ничего). Совин передаёт библиотечные сведения: теорию Чойса про «точки силы» Города. Теория Секацкому не нравится, но книг самого Секацкого в библиотеке нет, а книги Чойса – есть, а потому Секацкий посыпает голову пеплом и признаёт правоту Чойса. Вот как много значит формальное признание в научном мире!
Черногор отправляется встретить Секацкого в метро. Не один, как просит Секацкий, а с ученицей-рысью. Секацкий посылает туда Офелина. Офелин просит Секацкого внушить ему, что он, Офелин, не помогал Секацкому: председатель «Высотного Дозора» не должен быть скомпрометирован. Сделать этого Секацкий не может (у него прокачана «воля» против вампирского Зова, а «убеждения» у него как не было, так и нет). Секацкий находит форулировку, которая позволяет Офелину убедиться в этом и без магии: «Что значит «Я помогал Секацкому»? Да я его старше в шесть раз! Я – председатель «Высотного Надзора», а он – соучредитель. Это он мне помогал со сбором подписей и с мелкой канцелярской работой!» Перед словами «с мелкой канцелярской работой!» следует мысленный воздушный поцелуй Динэре Самойловой.
Здесь Секацкому надо бы уезжать на первом же лихаче, но… он каждый день с 1 апреля 2009 года дарил розы Дине Фихте. С какой стати пропускать день? Только потому, что он в розыске обоих Дозоров??? Да чёрта с два! По случаю розыска Секацкий покупает самые большие и роскошные розы, в два раза длиннее, чем обычно.
Пусть его арестуют, но не Черногор (до вручения роз), а кто-нибудь другой (кого приведёт Фихте; ей самой Секацкий сдаваться – и вообще хоть в чём-нибудь уступать! – не намерен).
Секацкий просит Верди позвонить Дине Фихте, чтобы та взяла трубку. Верди звонит. С этого момента Секацкий – должник Верди на всё жизнь, самый истовый его фанат и почитатель. Всегда подкупает поведение того, кто совершает поступок, на который тебе самому не хватает мужества.
Дина Фихте отвечает неучтиво. Секацкий в ответ начинает хамить: «Приходи одна, без оружия, встретимся на трамвайных рельсах». Грубит от застенчивости, но Фихте пугается. Тогда Секацкий догадывается, как убедить её: «Клянусь Трамваями Города, что не причиню тебе вреда». Это помогает.
Фихте встречает Секацкого на углу. Секацкий объясняется ей в любви (впервые в жизни – словами). Фихте принимает розы. Фихте мило улыбается. Фихте мило улыбается. Фихте мило улыбается. Фихте мило улыбается. Фихте мило улыбается. Фихте мило улыбается. Фихте мило улыбается, время течёт медленно. Фихте с милой улыбкой подтверждает полусерьёзным тоном, что Секацкий вне закона. Фихте с милой улыбкой уходит в сумрак и вызывает опергруппу.
Секацкий убегает, насколько позволяет нога. В сумрак не идёт (там Фихте, уж не ей его арестовывать, пусть кто угодно другой)! Надо было настоять на встрече на другой стороне улицы, а оттуда поймать машину. Оглядывается. Бегущая фигура с размытой аурой; облик бегущего категорически не похож на облик тёмного. Секацкий оборачивается и заносит трость. Первый фриз остановлен щитом, второй действует.
Секацкий открывает глаза. В глазах черно от тёмных аур. Секацкий расслабляется: не светлые, не Иномаркова, не Воробьёва. На Секацком сеть, он не сопротивляется. Он смеётся. Хоффман накладывает на Секацкого гипноз. Следовало бы смолчать, что гипноз не подействовал (об зелье Отражения), но Секацкий ничего не хочет скрывать (ему незачем сопротивляться) и заявляет: «Вы напрасно пытаетесь меня гипнотизировать, я Вам и так верю!». С этого момента Хофманн, который всегда и везде гордился своим гипнозом, люто обижен на Секацкого: неприятно терять лицо перед огромной опергруппой (брали Секацкого всемером: Штернберг, приложившая Секацкого фризом, трое обычных дозорных, двое венцев, седьмой – Фихте – хватило такта не присутствовать при задержании).
Невоспримчивость к гипнозу сурово карается: на Секацкого кладётся «доминейт» Алины: «Верить только Хофманну, больше никому не верить» (Секацкий начинает подозревать, что Алина – под гипнозом Хофманна, ещё с самого начала). Секацкого препровождают в Дневной Дозор, Хоффмана к нему не пускают. На громкие требования Секацкого позвать Хофманна никто не реагирует, а Фихте накладывает «молчание».
Неподражаемый Мышкин кладёт на стол перед Секацким ордер на арест, составленный со всеми юридическими ошибками, на которые Мышкин был способен: «…арестовать тёмного мага 4 уровня Александра Секацкого на основании… на любых основаниях!» На случай, если Секацкий не понимает юридических тонкостей, Мышкин разъясняет ему нулевую юридическую силу такого ордера.
Мышкин и Розенштейн проясняют Секацкому его положение почётного гостя. Секацкий видит (?) Афу Герину, взятую под стражу за слив информации светлым (?). Секацкий проясняет, что уполномочил Белову «прозондировать почву», не смогут ли светлые его спрятать, но официально убежища не просил, и в разговоре отдельно это подчеркнул (и это была правда: что не скажешь Беловой, чтобы рука у неё была занята мобильником, и поймать Совина сразу же после закрытия Библиотеки было сложнее!).
Так Секацкий из розыска СРАЗУ попадает под двойное покровительство, что само по себе комично. От светлой части покровительства Секацкий решительно отказывается, и Мышкин спроваживает светлую опергруппу.
Первое, что говорит отдышавшийся Секацкий госпоже Штернберг, приложившей его двумя фризами в спину - "Огромное спасибо! Я Ваш должник!". Секацкий умолчал лишь о том, почему именно он в долгу перед ней: не только потому, что она достала Секацкого раньше светлых и раньше Хофманна, но и потому, что она достала Секацкого раньше Фихте.
Секацкий остаётся в запертой комнате, с доступом к Сети и (после проверки телефона на вшивость) с телефоном. В этот момент он больше всего напоминает себе детектива L из глупого умного комикса.
В глазах светлых Секацкий – «Очень много знающий человек, которого тёмные успели захватить у нас из-под носа». Секацкий изображает примерного узника, ничего открыто в Сети не пишет, а только читает.
Есть надежда, что теперь Белова поверит в опасность Башни. Хорошая такая вероятность, процента три. Не более.
Библиотечные данные (из книг Чойса) Секацкий рассылает Гелле, Эни Кошкиной и Мышкину.
Ночью Секацкий, сидящий в Сети анонимно, отлавливает (по хвостам) приглашения к фотографу и два доноса. Первый адресован Фихте, на самого Секацкого как лидера секты, давшего объявление про кату в газету (а объявление давал Совин!), второй - на Верди, Ашота Николаева, и двух сотрудников «Иной Правды», ритуаливших у фотографа).
Приглашения к фотографу Секацкий не принимает всерьёз и решает, что всё это – попытка светлых слепить видимость одной большой танцевальной секты из малознакомых и с трудом переваривающих друг друга Иных, а потом – задержать всю эту компанию руками тёмных. (Почему он так решает? – Потому, что дурак: только дурак не знает, что «половина одиннадцатого» - это «половина одиннадцатого вечера», а «половины одиннадцатого утра» нет и быть не может. Косяк). Секацкий копирует приглашения-и-доносы, отсылает их Мышкину и Розенштейну и садится специально следить, кто сотрёт приглашения. Приглашения исчезают из памяти Анонимуса сразу после того, как на форуме появляются Алина и Хофманн. Секацкий делает зарубку.

27 МАРТА.
Алису Белову (над устранением которой Секацкий ломает голову уже второй день, перебирая все варианты – от убеждения до убийства, и ни один не находя эффективным!) приставляют к Игорю Совину: следить, чтобы Игорь не начал танцевать. Алиса приносит «разрешение на кату» (на поверку оказывающуюся запретом на кату, ага!), удерживается от искушения напасть на Игоря и Марианну, послушно отправляется за ними в Дневной Дозор.
Лучшего подарка Секацкому Ночной Дозор сделать попросту не может. Будь Скляров не в Нижнем Новгороде, они бы и самого Склярова за каким-нибудь танцором хвостиком ходить заставили бы! «Рекламная акция: зарегистрируй свою танцевальную группу и получи от Ночного Дозора девушку-пертнёра бесплатно!»
Секацкий открывает дверь комнаты и выслушивает длиннннную вереницу Иных, беседуя с каждым по полчаса. Алиса Белова вынуждена ждать у дверей, изнывает от скуки, читает книгу Александра Куприяновича, проклинает свой Дозор, Совина, Секацкого и всю свою жизнь вообще. «Проклинает» - глагол строго несовершенного вида.
Иеремия Офелин (смекнув, что если Алиса Белова не присутствует на стройке, то стройка проводится с нарушением техники безопасности) отправляется на стройку с Ольгой Демидовой, надеясь уличить строителей в халатности.
На стройке никого нет. Иеремия нюхает – получается двое Иных, один из них оставил вампирскую дорожку. Ольга Демидова сканирует – получается трое Иных. Некоторое время они торгуются, потом возвращаются в дозор.
Майкл Розенштейн отпускает Секацкого на все четыре стороны, но вежливо предоставляет ИОО «Высотный Надзор» отдельный конференц-зал с бассейном (умеют же тёмные жить с комфоротом!).
Марианна поит Секацкого зельем Отражения, зелье не срабатывает. Марианна рвёт на себе волосы, что не умеет варить зелья, как Марта Коротковская. Секацкий видит, что Марианна расстроена, и отпускает её отдохнуть. Стокгольмский синдром: Марианна уходит утешать Алису Белову, состояние которой действительно достойно жалости.
Иеремия рассказывает о вампире и ещё одном тёмном недалеко от башни. Вампиров Совин и Секацкий знают четверых: Медведеву (алиби от Розенштейна), Алину (алиби от Совина, мимо которого она шла на Башню с Ааяром), Верди и Котю. Иеремия из личной неприязни к Верди настаивает, что это были именно Верди и Янко.
Ольгу Демидову поят зельем правды. Игорь Совин звонит ей каждые пять минут и чуть ли не лезет на стену, поскольку телефон не отвечает.
Приходит Верди, подтверждает Секацкому и Розенштейну, что был на Башне, но клянётся Тьмой, что они с Картманом-старшим ничего не делали, а только смотрели, и что последний выброс – не из-за них.
Алина прикладывает пани Марту Коротковскую «доминейтом» и велит ей пятнадцать минут рассказывать ей, Алине, что вампиры – хорооошие, так, чтобы она, Алина, поверила… После этого «доминейта» складывается сама Алина, у которой на него едва хватило сил (?). Чуть ли не самая патетическая сцена всей игры. Даже Секацкий, который дико боится вампиров вообще, прослезился.
Розенштейн сообщает Секацкому, что скоро начинается совещание о судьбе башни. Секацкий применяет «увэй», «недеяние»: не едет на совещание, чтобы не взбесить Чойса, опасаясь, что Чойс из личной неприязни к Секацкому переметнётся на сторону строителей башни, да и остальных присутствие Секацкого только взбесит. Увэй оказывается правильным выбором.
Алиса Белова, не выдержав унижения, дезертирует из Дозора (?). Либо: Дозор (кто именно? Трибунал светит!) отзывает Алису Белову, предоставляя Совину свободу передвижения, возможность ехать куда угодно и танцевать что угодно (?). Совин не танцует, а едет с Секацким в «Иную Правду».
Вероника Строгая в автомобиле по пути в редакцию расспрашивает Секацкого о нелёгкой судьбе вузовского преподавателя и бывшего рекрутёра Дневного Дозора.
В редакции Секацкий рассказывает Исправникову об истории каты и подтверждает Тьмой, что именно он написал книгу в синей обложке.
Исправников обещает уговорить Картмана-младшего не подавать заявление на Мирославу Воробьёву (и, попутно, на Ольгу Демидову).
Эни поит Секацкого чаем и позволяет помыть в её доме посуду (оба – старые хиппи, жест знаковый), но брать интервью не может, поскольку нужно срочно сдавать номер.

28 МАРТА
Время переводится на час вперёд. Инквизиция запрещает любые ритуалы, кроме гадания (Марианна, неопытная ведьма, до конца полагает, что и гадания запрещены тоже). Обнародуется сообщение о заморозке строительства. Все думают, что наступила новая эпоха.
Секацкий, 1) ни разу не войдя в сумрак, 2) ни разу не применив ни единого боевого или лечебного заклинания и 3) ни разу не преступив закон, добился всего, чего хотел. Он поздравляет пани Марту, Офелина, Совина, Марианну Синаеву и Ярослава Черногора с победой.
Секацкий убеждает Мирославу Воробьеву жить (чуть не теряя на этом доверие Черногора и Совина!). Для чего? Чтобы ликвидировать ВСЕ последствия строительства (в том числе – человеческие; недостроенное здание, которое тоже кто-то должен разобрать). Месть сладка, но интересы Города важнее.
Секацкий сидит в библиотеке, поминутно вбегая, выбегая, громко хлопая дверью и постоянно извиняясь перед Ядвигой за производимый шум (сами извинения производят не меньше шума). Секацкий перелопачивает кучу литературы, но так ничего и не находит.
Эни чувствует смену погоды и звонит Секацкому: «Вы не танцуете? А то у нас резко похолодало!» Секацкий узнаёт от Эни, что Громов идёт на третий уровень накладывать фриз на сердце Города, и передаёт слова Эни Марте Коротковской и Майклу Розенштейну.
Пани Марта Коротковская довольна запретом строительства, а на Санкт-Петербург она плевать хотела. Поверив словам Эни про «фриз на сердце Города», она берёт билет и уезжает в Москву. «Лёгкую поступь» не применяет, но спешит изо всех сил.
Гелла сообщает Секацкому, что всё в норме, катастрофа предотвращена, вместо фриза было лечение, паранойя Секацкого её достала, фон города нормальный, у инквизитора есть куча более важных дел, чем писать SMS, и вообще кризис преодолён и нечего паниковать. Секацкий уязвлён.
Совин и Марианна звонят, что не видят улучшения ауры Города, хотя специально смотрели. Секацкий смотрит ауру Города в целом, она ровная. Секацкий едет на маршрутке на Большеохтинский Мост проверять ауру прицельно над Башней.
Совин и Марианна нарываются на подходе к башне на Черногора с компанией. Черногор их учтиво (?) спроваживает. Секацкий решает к Башне не ходить.
Марианна и Совин едут в Ночной Дозор (в полной уверенности, что кризис разрешён и что их там никто не тронет) официально узнавать, как бы сделать так, чтобы всю оставшуюся жизнь Скляров занимался только ювелирными изделиями: либо по-светлому (чтобы ему нравились только мелкие предметы), либо по-тёмному (чтобы ему не нравились крупные).
Секацкий расслабляется и решает, что «теперь то уже точно всё», даже собирается добраться до Ночного Дозора – успокоить Инну Маркову и остальных светлых на счёт каты, предъявив им свою специально незалеченную ногу в качестве алиби и посидев на Стуле Правды.
И очень зря расслабляется.
В Ночном Дозоре Совина и Марианну арестовывают. Марианна успевает отправить Секацкому SMS, что их с Совиным арестовали за создание секты «Белый Шум» (!!!!!). Марианну немедленно под конвоем высылают из Города, про Совина Секацкому ничего не известно. Секацкий сообщает о незаконном аресте в Дневной Дозор, но там заявление игнорируют (?).
Черногор звонит и спрашивает, как снять печати инквизитора. С номера Черногора звонят и спрашивают, как снять Зов вампира третьего уровня. Секацкий выступает посредником при переговорах группы Черногора, редакции и Верди. Апеллирует к Гелле, Гелла отвечает: «У меня ТРИБУНАЛ, а тут вы с Вашими мелочами!». Так можно потерять почти безграничное доверие (которое было на старте), что Гелла и сделала.
Начинается игра в вердю-невердю. Инквизиторы не верят Верди. Верди не верит Секацкому. Секацкий не верит никому, кроме Черногора (даже словам Светом и словам Тьмой, поскольку по телефону не видно, светлый или тёмный произносит клятву; особенно - учитывая то, что одна из светлых клянётся Тьмой).
Марфа Кошкина не верит Черногору (выявив дезу, что второй попавший-под-Зов в группе Черногора - манул). Черногорцы темнят и не колются, что именно они делают возле Башни.
Эни Кошкина гадает: «Что станет с Петербургом, если ритуал, который начнётся сейчас у Башни, увенчается успехом?». Черногорцы вообще никакого ритуала не проводят, но из уважения к Эни Сумрак отвечает даже более развёрнуто, чем она просит: «Не трогайте Сердце Города».
Пантюфлей гадает по просьбе Марты: «Что произойдёт, если Чёрного Пса Петербурга приведут в Петропавловку к хозяину?». Сумрак отвечает: «Не надо, он и так там».

С черногорцами, Секацким, Верди и Кошкиной играет злую шутку теория Чойса про «точки силы» Города. Чойс (на сцене отсутствующий) остаётся единственным, кому верят все (включая Секацкого, теория которого была ближе к истине, чем теория Чойса!!! – до сих пор не пойму, как это получилось!). Черногорцы полагают, что пса нужно непременно ПРИВЕСТИ КУДА-ТО (теория Чойса – «локальная», теория Секацкого – «персональная»), и даже Секацкий прикидывает над воображаемой картой, откуда должен позвать черногорцев Верди, чтобы суммарный вектор двух Зовов привёл (либо не привёл) черногорцев в Петропавловку. А Город – это Иной, в котором он воплощён; единственный, кому Секацкий служил и тот, с кем Секацкий, увидевшись единственный раз, даже не заговорил. Пёс Города был возвращён хозяину, Финчу Васильчикову, и теперь было уже всё равно, куда они оба направятся.
Пожалуй, в жизни мистера Чойса не было более громких академических побед: переубедить своего оппонента полностью – дорогого стоит. Особенно – если переубеждённый оппонент прав.

Занавес.

  • 1
Секацкий опять попал впросак: они с Совиным подозревали, что Шульц и Чойс - не те, за кого себя выдают, и догадывались, что этот светлый историк-археолог и этот тёмный историк-археолог действуют вместе, но они думали, что это - европейские охотники-за-артефактами, которые ходят вокруг Башни и не знают, как докопать закрытый раскоп.

Этим двоим решено было не мешать, пока они не раскопают эти свои амулеты.

Но сакраментальная фраза Совина: "А сейчас мы с Марианной едем пересказывать Чойсу содержание его научных трудов!" достойна того, чтобы стать эпиграфом.

А Чойз переде разговором с Марианной составил письмо в инквизицию, а после дополнил его парой абзацев.
Теоретически, если бы мне понадобилось содействие местного филиала без открытия маски - Мариана сотоварищи сдавалась бы в обмен на ..., подставить нужное.

Тем более что разговор был построен так что вокруг меня там дело было построить проблематично, как и сделать что либо.

А Чойз тоже боялся Марианны?

Почему тоже и почему боялся?
Мне просто нужен был кто-то кого можно отдать на съедение что бы заработать положительный авторитет у Инквизиторов.
Жертва лояльности, ничего личного.

А они тоже мне писали: "Чойс нас сдаст, но - не лично; а информировать его надо: кто бы он ни был, а строить он не даст".

Хорошо что они это понимали.
Выглядело бы натуральней.

Инквизитору Рериху по факту было плевать на них.
Задание было другое. И он его поэтапно выполнял и выполнил.

Даже интересно, а кто вообще меня боялся (тоже)? "Мужики-то и не в курсе..."

Не все чёрные старашные!

Уж Секацкий, по крайней мере, не боялся. В первый день появление чёрных Секацкому было на руку.

А вот кто считал "чёрной", приехавшей домой, - другой вопрос. Пани Марта точно считала. Но Марта, возможно, была бы не прочь остановить строительство даже "с потерей города".

Секацкий после разговора с Геллой начал умеренно опасаться встречи Марианны с Финчем. В отличие от Марты, которая собиралась варить на Финча приворотное зелье: "Если Финч - Город, то от пани Марты городу снесёт башню". :-)

  • 1
?

Log in

No account? Create an account